Иван Охлобыстин "Горе от ума".

Поговаривают, что Охлобыстин уже успел порядком всем надоесть. Не успел он еще толком напечататься в трех номерах «Столицы» со своими псевдолитературными памфлетами, стилизованными под папуасскую письменность, как читательские массы уже прошиб леденящий ужас. Граждане в растерянности и просят защитить их от манерного легкомыслия Ивана, заполонившего собою солидное издание (это мы про «Столицу»). Идя навстречу многочисленным пожеланиям трудящихся, Охлобыстина было решено отлучить от письма на длительный срок. Для чего поручено было Ивану принять участие в праздничной гонке на собачьих упряжках из Санкт-Петербурга в Москву, посвященной 850-летию столицы. Мы искренне надеялись, что если Охлобыстина не загрызут собаки, то, по крайней мере, он заблудится в лесу и замерзнет. Ничего не получилось.
Охлобыстин вернулся. С заметкой. Мало того. Поездка на собаках настолько расшатала его и без того подвижную психику, что Иван окончательно утвердился в мысли, что он — живой классик отечественной литературы. С перепугу мы не стали переубеждать страдальца и поэтому печатаем его произведение. На всякий случай с громким заголовком.



Двадцать девятого февраля в шесть часов утра на заснеженную станцию Семиоковская, в пригороде Петербурга, в спецвагоне прибыло наше снаряжение и собаки. Груз сопровождал низкорослый улыбчивый тунгус по имени, а может быть, по кличке Шатой. Он смешно щурился на утреннее солнце и то и дело оправлял драный лисий малахай. Сопровождавший меня до места старта представитель спортивного общества охотников и рыболовов «Красный балтиец» подвел его ко мне и незатейливо представил: — Вот это — Шатой, очень опытный погонщик собачьих упряжек.
Его послали вместе с нартами нам в подарок друзья из филиала спортивного общества в Анадыре. А это... — и представитель показал на меня, — шеф-корреспондент журнала «Столица» Иван Охлобыстин.
Он поедет старшим. Понял, Шатой? Тунгус мелко закивал и снял малахай. У него за спиной показалась пушистая собачья морда и беззлобно тявкнула.
— Тиха, Разбаш! — приказал ему погонщик и спросил у меня: — Кагда ехать-та? — В девять из поселка, — я ткнул рукой в сторону тянувшихся из-за перелеска к небу дымков от невидимых за деревьями труб.
— Нада сабак кармить, — опять закивал Шатой и косолапо полез обратно в вагон.
Мы же с представителем направились к джипу, чтобы выгрузить мои вещи, из которых сиротливо торчала рукоять шашки, зачем-то вложенной туда моим коллегой Орловым, а заодно напоследок хлебнуть по чашечке порошкового капуччино, так как я твердо придерживался мудрого принципа издательского дома «Коммерсант»: не принимать горячительного на работе.
Наконец по истечении двух часов наша немногочисленная, но представительная делегация вышла на площадь перед двухэтажным поселковым советом, откуда должен был состояться в скором времени старт. Площадь была сплошь заставлена упряжками. Сверкали на солнце начищенные крепежные замки. То и дело где-нибудь начинали драться собаки либо раздавались сердитые пересуды взволнованных погонщиков. Был повод волноваться: мэр Москвы обещал победителю сто тысяч американских долларов, шестисотый мерседес и четырехкомнатную квартиру в центре столицы от «Юнистроя». В общей сложности это составляло сумму в районе трехсот тысяч долларов. Признаться честно, даже мое каучуковое сердце сладко сжималось, хотя я реально осознавал отсутствие у себя и минимальных шансов на победу.
На сколоченную из свежих сосновых досок трибуну взобрался коренастый небритый мужчина средних лет в волчьем полушубке, внешним обликом схожий с Энтони Хопкинсом.
— Тихо!! — поднял он к небу руку и дождался, пока последний звук на площади не растворился в морозном воздухе. — Старт будет дан через тринадцать минут по ракетнице. Напоминаю условия гонки: в населенные пункты не заходить, дополнительным транспортом не пользоваться. Нарушитель автоматически выбывает из числа участников. Все я сказал! — Шеф-карипанден?! — тронул меня за рукав Шатой. — Стрелять ракетница будут, ты собак крепко держи. Все поедут, давить собак будут. Больно ноги-руки ломать. Наша потом погонит. Шатой знает.
И действительно, едва зеленая ракета взметнулась в бледный, морозный небосклон, на площади началось столпотворение. «Ай-я, ай-я!» — кричали каюры, судорожно вытягивая свои нарты из строя.
Где-то завизжала собака, за ней другая. Где-то раздался человеческий крик боли — очевидно, особо ретивый погонщик угодил ногами в полозья и его волокло по твердому снежному насту за нартами. Мы же с бывалым тунгусом со всей мочи удерживали наших собак, норовивших ринуться за воющим потоком.
Как только основная масса повозок покинула площадь и помчалась по заснеженному полю к холмам, мы уселись на нарты и не торопясь двинулись им вслед. То и дело нам встречались искореженные повозки, окруженные со всех сторон окровавленными собаками и понурыми погонщиками, пытающимися как-то собрать воедино растерзанные упряжки.
У подножия холма, за которым должен был находиться лес, отмеченный у меня на карте, я заволновался.
— Шатой, а мы не медленно едем-то? — поинтересовался я у него.
— По всему выходит, что позади никого нет! — Не шуми, карипанден, — успокоил он и, хитро сощурившись, спросил: — Паселок сваих каюр паслал?! — Послал. Здесь же областной центр кинологов, — согласился я.
— Деньги много Лужков платит? — продолжил расспросы лукавый каюр.
— Очень много, — кивнул я.
— Значится, от паселка люди ходят из ружей стрелять, — объяснил он и сдвинул малахай на макушку.
— Это вряд ли, — улыбнулся я. — Всетаки конец двадцатого века на дворе.
— Сматри, карипанден! Мая шаман, — в ответ заулыбался он и предложил: — Стрелять собака будут — ты водка бутылка, не будут — я бутылка.
— Договорились, — согласился я, несмотря на свои антиалкогольные принципы, но все же попросил: — Побыстрей, однако, надо бы. Неудобно нам, классикам, позади остальных задницы на кочках отбивать.
— Ай-я! — взвизгнул Шатой и шлепнул длинной палкой по спине идущего первым пса. Пес рыкнул и потянул нарты значительно быстрее.
За холмом действительно показался ожидаемый лес. В прохладном воздухе явственно пахнуло сосной. Над головой встревоженно вскрикнула сойка. Тунгус, деловито причмокивая обветренными губами, погонял собак и что-то бурчал себе под нос. Мимо потянулся ровный строй корабельных сосен.
— Что ты там шепчешь? — на втором часу гонки по лесу спросил я Шатоя. — Поешь что ли народную тунгусскую песню? — Тихо!! — поднял он к небу руку . — Старт будет дан по ракетнице.
— Стих учу. Школа вечерняя кончать нада. Школа кончать — деньги больше получать, — пояснил он.
— Сколько же тебе лет? — изумился я.
— Сорок два годик, — застеснялся спутник и, очевидно, для скорейшей нейтрализации смущения во всю глотку затянул: — Немнога-а лет та-а-му наза-ад, там, где слива-а-яся шумят, а-а-абнявшись словна-а две сестры, струи А-а-ра-агвы и Куры...
Следует отдать должное памяти тунгуса — поэму он спел до конца, с редкими передышками для покура длинной глиняной трубки.
Исполнение заняло три с половиной часа.
К четырем часам мы остановились у полузамерзшего лесного ручья, чтобы накормить собак. Шатой стянул с нарт захваченный из вагона мешок с селедочными головами и вывалил их перед упряжкой.
Собаки остервенело метнулись к пахучему корму.
— Пайдема чуть-чуть лева, — попросил погонщик. — Собака галоднай, сердится и может парвать сапаги. Каюр всегда ходит лева трубка курить, кагда пес кушай.
— Конечно-конечно, — согласился я и шагнул вслед тунгусу.
Мы отошли метров на сто от повозки и пристроились у огромного запорошенного i-^"^ снегом пня. Но едва я извлек из нагрудного кармана любовно припасенный кусок свиной бастурмы, у меня в кармане тревожно заверещала рация. Я включил ее и поднес к уху. На другом конце провода раздался голос нашего технического координатора в Москве Герберта Ловенброо.
— Ванька, беда! — донеслось до меня.
— Что произошло? — спросил я.
— По данным ваших поисковых маяков, вы находитесь в квадрате 64К-19. К вам движется «Рубиновый луч». Он уже унес две повозки. Через десять минут будет над вами! — кричал Гера.
От подобного сообщения у меня аж холодный пот на лбу выступил. «Рубиновый луч » — так сейсмологи окрестили смерч, бушующий в это время года в окрестностях Вышнего Волочка. В двадцать втором году он сорвал со шпиля вышневолоцкого университета флюгер, украшенный рубиновой мозаикой, и только в девяносто четвертом этот флюгер был найден на территории местной пушной зверофермы. Это было действительно очень опасно.
— Скорее к нартам, Шатой! — крикнул я погонщику и побежал туда первым.
Тунгус смешно закосолапил за мной.
Зрелище, увиденное мною, потрясало воображение, а уши закладывало от нестерпимого шума. Ловенброо был неправ, утверждая, что смерч должен вскоре быть над нами: он уже был над нами. Внешне это напоминало пустой, перевернутый конус, движущийся вперед и все втягивающий в себя. Собаки, жалобно скуля, собрались стайкой вокруг сосны, словно это могло их спасти. Явственно ощутив неприятный холодок в затылке, я уже намеревался отбежать назад, как, к своему ужасу, почувствовал, что мои ноги оторвались от земли и меня поволокло внутрь смерча. Я было попытался зацепиться руками за куст бузины, но пальцы мои только скользнули по холодным веткам.
В это мгновение я уже попрощался со своей непутевой жизнью, но у тунгуса, очевидно, были на этот счет свои взгляды, потому что он отбежал назад, подхватил с земли веревку, которой мы упаковывали нарты, повязал один конец себе вокруг пояса, а вторым опутал ствол сосны, под которым уже в полный голос визжали собаки. Засим он что-то крикнул и прыгнул в мою сторону. Через секунду он уже зацепил меня за ремень, и мы повисли вместе в четырех-пяти метрах над землей. Напряжение стремительно возрастало. Я понял, что веревка вряд ли выдержит нас двоих, и крикнул Шатою: «Отпусти-и!!» Но упрямый каюр продолжал крепко сжимать рукой мой ремень, и только по его судорожно стиснутым зубам можно было понять, какое усилие он прилагает в данный момент. Мимо с воем взвилась ввысь собака, волоча за собой обрывок кожаных поводьев. Я снова поспешил распрощаться с жизнью, как неожиданно все вокруг стихло и мы рухнули на снег. Я не сразу понял, что произошло, и только поднявшись с земли, осознал, что «Рубиновый луч» прошел дальше и шумел уже где-то в глубине леса, по правую руку. Кстати, собакам повезло не меньше нашего: поводья оплели ствол дерева и не позволили смерчу унести всех несчастных животных.
Через час нам удалось приблизительно восстановить упряжку, и мы, пренебрегая возможной помощью, двинулись дальше.
На улице быстро смеркалось. По предзакатному небосклону то и дело скатывались пылающие метеоры, позволяя своим обилием загадать несколько заветных желаний утомленным путникам. Уловив глазом очередное падение, я вспомнил о своей сладкоустой возлюбленной и загадал рождение сына по имени Нестор. Загадать-то загадал, но звезда повела себя довольно странным образом: вместо предсказуемого падения она описала в воздухе эллипс, разделилась на два сверкающих компонента и плавно осела на землю, где-то неподалеку впереди от нас.
— Видал?! — я пихнул спасителя каюра в плечо.
Тот повел себя не менее странно, а именно: остановил на опушке собак злым окриком и заявил: «Моя дальше не ходит».
— Что происходит, Шатой? — возмутился я. — Это же может быть НЛО! — Может, ЛО, а моя думать — злой дух. Такой в моя тайга сто лет назад падала, тайга огонь, деда мертвый, его папа и мама мертвый, олень весь мертвый! Дырка земля. Очень плахая! — замахал на меня руками мнительный тунгус.
— Такую возможность из-за тебя упустим! — огорчился я.
— Нада кушать и спать! — заупрямился тот и слез с повозки.
Я понял, что уговоры бесполезны, и последовал его примеру. К десяти вечера мы разбили лагерь, развели огонь и подвесили над ним котелок с супом «Мария Бланка». Славно перекусив, я вытянул из рюкзака бутылку водки и, поскольку сам был человек малопьющий, протянул ее Шатою. Житель тайги страшно обрадовался веселому напитку, в несколько мгновений извел его наполовину и, произведя гортанный звук, завалился набок, прямо в снег. Я слышал, что водка производит на тунгусов особенное действие, но не ожидал, что так быстро. Тут-то в моем воспаленном сознании и родился план осмотра возможного места приземления инопланетян. Я уложил храпящего Шатоя на нарты, накрыл сверху полушубком и брезентом, а сам зашагал в сторону, где опустились светящиеся небесные объекты. Миновав узкую просеку, я вошел в заросшую колючим кустарником чащу. Метрах в десяти, прямо по курсу, мерцал желтый уютный свет, словно кто-то зажег гигантский ночник. Я раздвинул руками ветки и обомлел: передо мной, на свежевыжженной, судя по запаху гари, опушке висело нечто, трех-четырех метров в диаметре, схожее с электрической лампочкой, наполненной желтым пульсирующим светом.
Конечно, имело смысл подойти поближе и рассмотреть таинственную находку, но сердце мое пронзила невесть откуда возникшая тоска, и чувство это было столь велико, что я невольно отступил на шаг назад. Отступил и провалился по пояс в снег. Ощутив под ногами что-то мягкое, я уже напугался, что угодил в трясину, коими кишела вся округа, но мягкое внизу заворчало и через секунду у меня перед глазами появилась злая, сонная медвежья морда. Как это частенько случается с людьми в разного рода катаклизмах, я не успел опомниться, как скакал по сугробам со всех ног в сторону костра. Помню только: по моей спине методично катились крупные капли ледяного пота.
О детальном изучении неопознанного летающего объекта не могло быть и речи, поскольку медведь бежал следом.
Выскочив из чащи к упряжке, я оглянулся и понял, что свежеразбуженный хищник меня догоняет. Скорбно взвыли собаки и на мгновение отвлекли шатуна. Он боком отступил к лесу, но не ушел. Тогда я подскочил к ближайшей сосне и без каких-либо приспособлений в мгновение ока забрался на нее. Уже прижимаясь всем телом к шершавому стволу на расстоянии десяти метров над опушкой, я оглянулся.
Медведь обошел стороной сбившихся в кучу собак и обнюхивал нарты. Наконец он зацепил что-то с повозки, кажется, мешок с селедочными головами, и не торопясь утащил его в чащу. Когда собаки окончательно успокоились, я спустился вниз, подошел к нартам и тут же обнаружил пропажу спящего тунгуса. Мешок же с селедкой лежал рядом нетронутый. Меня охватила паника. Не очень хорошо понимая, что делаю, я вытянул из груды вещей орловскую шашку и побрел по медвежьим следам.
Шатуна я догнал в получасе ходьбы от стоянки. Отреагировав на мое приближение, хищник оставил бесчувственное тело Шатоя и повернулся ко мне. Наши взгляды встретились. В его злобно горящих исподлобья глазах я легко распознал бешеную ярость и безумие. Не знаю, какие выводы сделал медведь из моего взгляда, но он поднялся на задние лапы и издал громоподобный рык, от которого у меня в венах похолодела кровь. Еще не отгрохотало по лесу гулкое эхо, как я в полуобморочном от ужаса состоянии отбросил в сторону ножны и со всего маху погрузил клинок в массивную грудь шатуна. Зверь издал совершенно несвойственный для поединка спазматический, желудочный звук, рухнул на спину и затих. Памятуя о дьявольской хитрости этих лесных бестий, я не решался подойти к нему еще минут двадцать. Наконец я сделал по направлению к неподвижно лежащей туше шаг, потом еще один.
Спустя час я тащил на спине к стоянке мирно спящего тунгуса, завернутого во влажную от крови медвежью шкуру.
Шатой проснулся ближе к утру. Я в двух словах рассказал ему о ночном происшествии и рухнул без сил на нарты. Когда я открыл глаза, было уже далеко за полдень, наша упряжка стояла в незнакомом месте среди березовой рощи, на краю огромного оврага.
— Где мы? — спросил я у погонщика.
— Тиха, карипанден! — осек он меня и молча показал куда-то вперед и вниз.
Я взглянул в указанном направлении. В овраге стояли два джипа «Чероки», вокруг них лежала дюжина бездыханных собак и развороченные нарты. Из одного джипа вышел человек с короткоствольным АКМом в руках. В человеке я без особого труда узнал двойника Энтони Хопкинса. На груди у него, поверх шубы, блистал серебряный медальон в виде перевернутой кабалистической звезды и вензелем MB.
— Мая водка! — шепнул мне на ухо пересохшими с похмелья губами тунгус.
— Да подожди ты со своей водкой! — перебил я его. — Это же маловишеровские сатанисты! С этой мразью в свое время крепко разобрался журналист Арифджанов. Тогда, в девяносто пятом году, по всей стране прогремела жуткая история о ритуальных убийствах председателей домоуправления в городе Бологое. Арифджанову удалось раскопать достоверный источник, из которого стало известно, что за убийствами стоит секта сатанистов города Малая Вишера. Потом был шумный процесс над верхушкой этой кровавой шайки. Семь сатанистов получили высшую меру наказания. Но, как утверждает дотошный Арифджанов, следствию так и не удалось докопаться до истинных главарей секты.
— Какая плана? — строго уточнил проводник, вынимая из под брезента карабин.
— Сейчас! — успокоил я его и включил рацию.
Слава небесам, Ловенброо сразу вышел на связь. Я быстро передал ему информацию о случившемся и попросил скорее вызвать подмогу. Он, в свою очередь, ошарашил нас сообщением, что на трассе остались только две упряжки — наша и клуба кинологов из поселка Семиоковский. Причем последняя опережала нас только на три километра. Договорившись о встрече на финише, мы с Шатоем дождались, когда джипы покинут овраг, перетащили упряжку на другую сторону и ринулись в'погоню за нартами противника.
Солнце упрямо клонилось к горизонту. Ледяной ветер гнал на нас с долины плотную снежную пелену. На подъезде к Москве-реке тунгус заколотил меня по спине снятой рукавицей и начал показывать в разные стороны руками. Сначала я его не понял, но вскоре, обернувшись, я заметил несущийся за нами следом джип. Потом сквозь пургу уже впереди я увидел скользящие нарты псевдокинологов.
— Карабин! — закричал я Шатою.
Несмотря на шум ветра, тот меня понял и протянул мне оружие.
Со стороны джипа явственно послышались автоматные очереди. В нескольких метрах от нас заискрились снежные фонтаны, поднятые пулями. Я прицелился и выстрелил. Джип качнуло, но он продолжал стремительно приближаться к нам. Я выстрелил еще раз и промахнулся. В горле пересохло.
— Путать нада! Ай-я, Разбаш! — заорал мне погонщик и, не дожидаясь ответа, направил упряжку к реке. Джип тут же поверну л за нами.
— Утонем, брат! — испугался я, но тунгус не слушал меня, а лишь еще сильнее хлестал усталых собак палкой по спинам. Под полозьями упряжки угрожающе заскрипел лед. Из белесой пелены у нас перед глазами вырос шпиль Северного речного вокзала. Сзади раздался грохот. Мы оглянулись и, к своей радости, обнаружили тонущий джип. Лед не выдержал несколько тонн агрессивного металла.
— Еще водка дарить! — засмеялся Шатой.
— Да хоть две, дикий ты мой человек! Ай-я! — засмеялся я вслед за ним.
Смех смехом, но у ближайшего же коммерческого магазина он остановил нарты, и мне пришлось выполнить свое обещание на практике, несмотря на явные ограничения во времени. Ничего не поделаешь — слово не воробей. Успокаивало одно — что, предприняв столь решительный шаг, как переезд по льду Москвы-реки, мы как минимум на двадцать километров обогнали соперника.
Едва допив первую бутылку купленной «Медовой Довгани», каюр традиционно утратил дееспособность, и мне пришлось его сдать на подъезде к Моссовету на руки встречающих нас представителей родного спортивного общества.
И вот наконец показался заветный стенд с надписью «Финиш».
На трибуне под стендом стоял румяный от мороза мэр города Юрий Михайлович Лужков и приветливо улыбался мне.
— Ну иди, герой! Нечего стесняться! — подпихнул меня к трибуне незаметно подошедший сзади теннисист Евгений Кафельников, тоже, кстати, старинный член спортивного общества «Красный балтиец», заядлый охотник и рыболов.
Я, все-таки немного смущаясь, последовал его совету, предварительно прихватив с повозки добытую медвежью шкуру.
— Вот это вам, Юрий Михайлович, от участников забега. Можно выразиться: от нашего стола — вашему. На долгую память, — сказал я и расстелил шкуру перед ним.
Юрий Михайлович засмеялся, расцеловал меня троекратно и спросил: «Чего ты хочешь, парень?» А я развел руками и просто ответил: «Так у меня и так все есть: раньше жить с женой и маленьким ребенком двухсоткратному международному лауреату, секретарю Союза кинематографистов, драматургу МХАТа было негде, а теперь у меня четырехкомнатная квартира в Центре от «Юнистроя». Раньше я частенько на пустых макаронах сидел, а теперь у меня сто тысяч долларов США.
Раньше я на троллейбусах зайцем ездил, потому что у меня жетона на метро не было, а сейчас у меня шестисотый мерседес. Разве что приходите ко мне в июле на день рождения, вот мои-то обрадуются! — Приду! — пообещал мэр.
И пришел.

автор Иван Охлобыстин. 1997г.

Последние записи в журнале